Неточные совпадения
Перед ним стояла не одна губернаторша: она держала под руку молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку с тоненькими и стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица, какое художник взял бы в образец для Мадонны и какое только редким случаем попадается
на Руси, где любит все
оказаться в широком размере, всё что ни есть: и горы и леса и степи, и лица и губы и ноги; ту
самую блондинку, которую он встретил
на дороге, ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей, их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжью, и дядя Митяй с дядею Миняем взялись распутывать
дело.
Я узнал только, что он некогда был кучером у старой бездетной барыни, бежал со вверенной ему тройкой лошадей, пропадал целый год и, должно быть, убедившись
на деле в невыгодах и бедствиях бродячей жизни, вернулся
сам, но уже хромой, бросился в ноги своей госпоже и, в течение нескольких лет примерным поведеньем загладив свое преступленье, понемногу вошел к ней в милость, заслужил, наконец, ее полную доверенность, попал в приказчики, а по смерти барыни, неизвестно каким образом,
оказался отпущенным
на волю, приписался в мещане, начал снимать у соседей бакши, разбогател и живет теперь припеваючи.
Иные помещики вздумали было покупать
сами косы
на наличные деньги и раздавать в долг мужикам по той же цене; но мужики
оказались недовольными и даже впали в уныние; их лишали удовольствия щелкать по косе, прислушиваться, перевертывать ее в руках и раз двадцать спросить у плутоватого мещанина-продавца: «А что, малый, коса-то не больно того?» Те же
самые проделки происходят и при покупке серпов, с тою только разницей, что тут бабы вмешиваются в
дело и доводят иногда
самого продавца до необходимости, для их же пользы, поколотить их.
— Вас очень многое интересует, — начал он, стараясь говорить мягко. — Но мне кажется, что в наши
дни интересы всех и каждого должны быть сосредоточены
на войне. Воюем мы не очень удачно. Наш военный министр громогласно, в печати заявлял о подготовленности к войне, но
оказалось, что это — неправда. Отсюда следует, что министр не имел ясного представления о состоянии хозяйства, порученного ему. То же
самое можно сказать о министре путей сообщения.
Он не без основания утверждал, что голова могла быть опорожнена не иначе как с согласия
самого же градоначальника и что в
деле этом принимал участие человек, несомненно принадлежащий к ремесленному цеху, так как
на столе, в числе вещественных доказательств,
оказались: долото, буравчик и английская пилка.
Все знали тоже, что
дело это получило всероссийскую огласку, но все-таки не представляли себе, что оно до такой уже жгучей, до такой раздражительной степени потрясло всех и каждого, да и не у нас только, а повсеместно, как
оказалось это
на самом суде в этот
день.
С
самого начала судебной реформы в кремлевском храме правосудия, здании судебных установлений, со
дня введения судебной реформы в 1864–1866 годы стояла она. Статуя такая, как и подобает ей быть во всем мире: весы, меч карающий и толстенные томы законов. Одного только не
оказалось у богини,
самого главного атрибута — повязки
на глазах.
На деле же, с
самого начала сахалинской практики, остров
оказался как бы островом, quasi insula.
Так как в сумму дохода вошли также кормовые и пособия от казны и деньги, полученные по почте, и так как доход ссыльного составляется главным образом из заработков, которые дает ему казна, платя ему подчас умышленно высокую цену, то добрая половина дохода
оказывается фикцией и долг в казну
на самом деле выше, чем он показан.
При своем страстном желании отличиться он готов был иногда
на самый безрассудный скачок; но только что
дело доходило до безрассудного скачка, герой наш всегда
оказывался слишком умным, чтобы
на него решиться.
Князь почти всех удовлетворил, несмотря
на представления друзей о том, что все эти людишки и кредиторишки совершенно без прав; и потому только удовлетворил, что действительно
оказалось, что некоторые из них в
самом деле пострадали.
Нагибинское
дело остановилось в неопределенном положении. За недостатком улик был выпущен и Полуянов. Выпущенный раньше Лиодор несколько раз являлся к следователю с новыми показаниями, и его опять сажали в острог, пока не
оказывалось, что все это ложь. Все внимание следователя сосредоточивалось теперь именно
на Лиодоре, который казался ему то психически ненормальным человеком, то отчаянным разбойником, смеявшимся над ним в глаза. В последний раз Лиодора к следователю отправил
сам Харитон Артемьич.
Однажды вздумала она погонять мужа
на корде, но, во-первых, полуразрушенный человек уже в
самом начале наказания
оказался неспособным получить свою порцию сполна, а, во-вторых,
на другой
день он исчез.
Гораздо более злостными
оказываются последствия, которые влечет за собой «система». В этом случае детская жизнь подтачивается в
самом корне, подтачивается безвозвратно и неисправимо, потому что
на помощь системе являются мастера своего
дела — педагоги, которые служат ей не только за страх, но и за совесть.
В то время
дела такого рода считались между приказною челядью лакомым кусом. В Щучью-Заводь приехало целое временное отделение земского суда, под председательством
самого исправника. Началось следствие. Улиту вырыли из могилы, осмотрели рубцы
на теле и нашли, что наказание не выходило из ряду обыкновенных и что поломов костей и увечий не
оказалось.
И в
самом деле, слова Тамары
оказались пророческими: прошло со
дня похорон Жени не больше двух недель, но за этот короткий срок разразилось столько событий над домом Эммы Эдуардовны, сколько их не приходилось иногда и
на целое пятилетие.
При этом замечательно следующее обстоятельство: врач, решившись
на самоубийство, сумел бы легче, чем кто-либо другой, выбрать себе наиболее безболезненную смерть;
на деле же
оказывается, что в самоубийствах врачей поразительно часто фигурируют, напротив,
самые мучительные способы: отравление стрихнином, серною и карболовою кислотами, прокол сердца троакаром и т. п.
Медицина есть наука о лечении людей. Так оно выходило по книгам, так выходило и по тому, что мы видели в университетских клиниках. Но в жизни
оказывалось, что медицина есть наука о лечении одних лишь богатых и свободных людей. По отношению ко всем остальным она являлась лишь теоретическою наукою о том, как можно было бы вылечить их, если бы они были богаты и свободны; а то, что за отсутствием последнего приходилось им предлагать
на деле, было не чем иным, как
самым бесстыдным поруганием медицины.
Как видно из
самого же описания г-на Белякова, случай был очень тяжелый, и такого конца можно было ждать каждую минуту; но г. Беляков, ничего не понимая в
деле, утверждает, что оператор просто-напросто «зарезал» его сына [По жалобе отца тело ребенка было вырыто из могилы и вскрыто в присутствии следователя и четырех экспертов;
оказалось, что ребенок умер от задушения дифтеритными пленками, а операция была произведена безукоризненно.].
Иной раз и хотелось уйти, но из-за горизонта в узком просвете шоссе, у кладбища, то и
дело появлялись какие-то пятнышки, скатывались, росли,
оказывались самыми прозаическими предметами, но
на смену выкатывались другие, и опять казалось: а вдруг это и есть то, чего все ждут.
Короткая фраза упала среди наступившей тишины с какой-то грубою резкостью. Все были возмущены цинизмом Петра, но — он
оказался пророком. Вскоре пришло печальное известие: старший из сыновей умер от раны
на одном из этапов, а еще через некоторое время кто-то из соперников сделал донос
на самый пансион. Началось расследование, и лучшее из училищ, какое я знал в своей жизни, было закрыто. Старики ликвидировали любимое
дело и уехали из города.
Это я
сам его таким выдумал, а
на деле оказался другой, упавший столь ниже моей фантазии.
Но из слов моих все-таки выступило ясно, что я из всех моих обид того рокового
дня всего более запомнил и держал
на сердце лишь обиду от Бьоринга и от нее: иначе я бы не бредил об этом одном у Ламберта, а бредил бы, например, и о Зерщикове; между тем
оказалось лишь первое, как узнал я впоследствии от
самого Ламберта.
Младший, несмотря
на то что она презрительно и брезгливо от него отмахивалась, как бы в
самом деле боясь об него запачкаться (чего я никак не понимал, потому что он был такой хорошенький и
оказался так хорошо одет, когда сбросил шубу), — младший настойчиво стал просить ее повязать своему длинному другу галстух, а предварительно повязать ему чистые воротнички из Ламбертовых.
Комбинация Веткина
оказалась весьма простой, но не лишенной остроумия, причем главное участие в ней принимал полковой портной Хаим. Он взял от Веткина расписку в получении мундирной пары, но
на самом деле изобретательный Павел Павлович получил от портного не мундир, а тридцать рублей наличными деньгами.
Старики Углаковы одновременно смеялись и удивлялись. Углаков, сделав с своей дамой тур — два, наконец почти упал
на одно из кресел. Сусанна Николаевна подумала, что он и тут что-нибудь шутит, но
оказалось, что молодой человек был в
самом деле болен, так что старики Углаковы, с помощью даже Сусанны Николаевны, почти перетащили его
на постель и уложили.
Он вытребовал также и
самое дело из опеки по этому имению;
оказалось, что такое прошение от мужиков действительно было там; поименованные в нем мужики наотрез объявили, что они такого прошения не подавали и подписавшегося за них какого-то Емельяна Крестова совсем не знают, да его, вероятно, совсем и
на свете не существует.
За последовавшим вскоре после того ужином Петр Петрович явился любителем и мастером угостить: дымящийся биток в
самом деле оказался превосходным, бутылок
на столе поставлено было несть числа...
Полковник был от души рад отъезду последнего, потому что мальчик этот, в
самом деле,
оказался ужасным шалуном: несмотря
на то, что все-таки был не дома, а в гостях, он успел уже слазить
на все крыши, отломил у коляски дверцы, избил маленького крестьянского мальчишку и, наконец, обжег себе в кузнице страшно руку.
Оказалось: она воет
на самом деле.
В последние два
дня он имел с ним два таинственных и экстренных разговора, весьма, впрочем, сбивчивых, но из которых Илья Ильич все-таки усмотрел, что начальство крепко уперлось
на идее о прокламациях и о подговоре шпигулинских кем-то к социальному бунту, и до того уперлось, что, пожалуй,
само пожалело бы, если бы подговор
оказался вздором.
— Но помилуйте, если он человек без предрассудков! Знаете, Лизавета Николаевна, это всё не мое
дело; я совершенно тут в стороне, и вы это
сами знаете; но я ведь вам все-таки желаю добра… Если не удалась наша «ладья», если
оказалось, что это всего только старый, гнилой баркас, годный
на слом…
Пробовали мы его в свою компанию залучить, однако пользы не
оказалось никакой; первое
дело, что отец отпускал ему
самую малую сумму, всего тысяч десять
на серебро в год, и, следовательно, денег у него в наличности не бывало; второе
дело, что хотя он заемные письма и с охотою давал, но уплаты по ним приходилось ждать до смерти отца, а это в нашем быту не расчет; третье
дело, чести в нем совсем не было никакой: другой, если ткнуть ему кулаком в рожу или назвать при всех подлецом, так из кожи вылезет, чтобы достать деньги и заплатить, а этот ничего, только смеется.
Известно, что у нас
на Руси было два
дела, для которых не считалась нужною никакая предварительная подготовка, — воспитание детей и занятие сельским хозяйством, Гермоген Викентьевич подал в отставку и приехал в Зыбино хозяйничать. Он был хорошим и исполнительным чиновником, но хозяином
оказался никуда не годным.
На наших глазах все постепенно ветшало, ползло, разваливалось. Оборотного капитала не было: чтобы жить, приходилось продавать
на сруб лес и — участками —
саму землю.
Рано утром,
на следующий же
день, Ольги уже не было в отцовской усадьбе. Завещание было вскрыто, и в нем
оказалось, что капитал покойного Ладогина был разделен поровну; а о недвижимом имении не упоминалось, так как оно было родовое. Ольга в
самое короткое время покончила с наследством: приняла свою долю завещанного капитала, а от четырнадцатой части в недвижимом имении отказалась. В распоряжении ее
оказалось около четырех тысяч годового дохода.
По вечерам открылись занятия, собиралось до пяти-шести учеников. Ценою непрошеных кульков, напоминавших о подкупе, Анна Петровна совсем лишилась свободного времени. Ни почитать, ни готовиться к занятиям следующего
дня — некогда. К довершению ученики
оказались тупы, требовали усиленного труда. Зато доносов
на нее не было, и Дрозд, имевший частые сношения с городом, каждый месяц исправно привозил ей из управы жалованье.
Сам староста, по окончании церковной службы, поздравлял ее с праздником и хвалил.
Между тем Иван Фомич уж облюбовал себе местечко в деревенском поселке. Ах, хорошо местечко! В
самой середке деревни,
на берегу обрыва,
на дне которого пробился ключ! Кстати, тут
оказалась и упалая изба. Владелец ее, зажиточный легковой извозчик, вслед за объявлением воли, собрал семейство, заколотил окна избы досками и совсем переселился в Москву.
«Разделение труда» есть большею частью предлог к тому, чтобы, ничего не делая или делая какие-нибудь пустяки, сваливать
на других всю нужную для тебя работу. Те, кто распоряжается этим разделением, всегда берут себе ту работу, которая кажется им
самой приятной, ту же, которая кажется им тяжелою, предоставляют другим. И удивительное
дело: люди эти всегда ошибаются, так что кажущаяся им приятной работа
оказывается под конец
самой тяжелой, а та, которой они избегали,
самой приятной.
— Ничуть не бывало, — продолжал молодой человек прежним деловым тоном, — преступление в этом
деле тогда бы можно считать совершенным, когда бы
сам подряд, обеспеченный этим свидетельством, лопнул: казна, значит, должна была бы дальнейшие работы производить
на счет залогов, которых в действительности не
оказалось, и тогда в
самом деле существовало бы фактическое зло, а потому существовало бы и преступление.
Разделив свои обязанности
на три рода:
на обязанности к
самому себе, к ближним и к богу, я начал писать первые, но их
оказалось так много и столько родов и подразделений, что надо было прежде написать «Правила жизни», а потом уже приняться за расписание.
Анатоль целые утра проводил перед зеркалом, громко разучивая свою роль по тетрадке, превосходно переписанной писцом губернаторской канцелярии, и даже совершенно позабыл про свои прокурорские
дела и обязанности, а у злосчастного Шписса, кроме роли,
оказались теперь еще сугубо особые поручения, которые ежечасно давали ему то monsieur Гржиб, то madame Гржиб, и черненький Шписс, сломя голову, летал по городу, заказывая для генеральши различные принадлежности к спектаклю, то устраивал оркестр и руководил капельмейстера, то толковал с подрядчиком и плотниками, ставившими в зале дворянского собрания временную сцену (играть
на подмостках городского театра madame Гржиб нашла в высшей степени неприличным), то объяснял что-то декоратору, приказывал о чем-то костюмеру, глядел парики у парикмахера, порхал от одного участвующего к другому, от одной «благородной любительницы» к другой, и всем и каждому старался угодить, сделать что-нибудь приятное, сказать что-нибудь любезное, дабы все потом говорили: «ах, какой милый этот Шписс! какой он прелестный!» Что касается, впрочем, до «мелкоты» вроде подрядчика, декоратора, парикмахера и тому подобной «дряни», то с ними Шписс не церемонился и «приказывал»
самым начальственным тоном: он ведь знал себе цену.
Но опять-таки и
на сегодня, до
самого позднего вечера были тщетны все его ожидания. Озадаченный и еще более раздосадованный, он решился
на завтра целый
день не выходить из сада, и точно: привел это решение к
самому аккуратному исполнению, но результат
оказался все так же безуспешен.
Бодростин продолжал. Он рассказал, что Лара versa des larmes amères, [Горько плакала (франц.).] однако же
оказалась упорною, и Горданов был вынужден оставить ее за границей, а
сам возвратился
на днях один в свою деревушку, где и живет затворником, оплакивая свои заблуждения и ошибки.
Александр Семенович несколько осекся, побурчал еще что-то и впал в состояние изумления. Дело-то
на самом деле было странное. В первой камере, которую зарядили раньше всех, два яйца, помещающиеся у
самого основания луча,
оказались взломанными. И одно из них даже откатилось в сторону. Скорлупа валялась
на асбестовом полу, в луче.
Ашанин, стоявший штурманскую вахту и бывший тут же
на мостике, у компаса, заметил, что Василий Федорович несколько взволнован и беспокойно посматривает
на наказанных матросов. И Ашанин,
сам встревоженный, полный горячего сочувствия к своему капитану, понял, что он должен был испытать в эти минуты: а что, если в
самом деле матросы перепьются, и придуманное им наказание
окажется смешным?
В этот
день экстренного ожидать было нечего:
на девятой сажени сверху,
на всем пространстве раскапывания пещеры был толстый слой глины, который тщетно снимали и даже думали, что ниже уже ничего нет. Но
на самом деле под этим слоем
оказалось целое кладбище.
Новый городок мой не представляет ничего особенно занимательного: я думал найти более удобств жизни, нежели
на самом деле оказалось.
Стоя
на самом носу, который то взлетал
на пенистые бугры широких волн, то стремительно падал в гладкие водяные зеленые ямы, Ваня размеренными движениями рук и спины выбирал из моря перемет. Пять белужонков, попавшихся с
самого начала, почти один за другим, уже лежали неподвижно
на дне баркаса, но потом ловля пошла хуже: сто или полтораста крючков подряд
оказались пустыми, с нетронутой наживкой.
Казалось бы, чего же лучше?
Сам историк, начертавши эту великолепную картину древней Руси, не мог удержаться от вопросительного восклицания: «Чего же недоставало ей?» Но
на деле оказалось совсем не то: древней Руси недоставало того, чтобы государственные элементы сделались в ней народными. Надеемся, что мысль наша пояснится следующим рядом параллельных выписок из книги г. Устрялова, приводимых нами уже без всяких замечаний...
Оказалось, что с перепугу, что его ловят и преследуют
на суровом севере, он ударился удирать
на чужбину через наш теплый юг, но здесь с ним тоже случилась маленькая неприятность, не совсем удобная в его почтенные годы:
на сих
днях я получил уведомление, что его какой-то армейский капитан невзначай выпорол
на улице, в Одессе, во время недавних сражений греков с жидами, и добродетельный Орест Маркович Ватажков столь удивился этой странной неожиданности, что, возвратясь выпоротый к себе в номер, благополучно скончался «естественною смертью», оставив
на столе билет
на пароход, с которым должен был уехать за границу вечером того
самого дня, когда пехотный капитан высек его
на тротуаре, неподалеку от здания новой судебной палаты.